Нужно быть очень осторожным в наших желаниях. Ибо - однажды они ведь таки могут и реализоваться.

«В 1917 году Гумилев, уже георгиевский кавалер, решает перевестись на южный, Салоникский фронт. Для этого ему надо было присоединиться к Русскому экспедиционному корпусу во Франции. Из России он отправился туда кружным путем ... В британской столице Гумилев задержался на целый месяц, познакомился с Олдосом Хаксли, Гилбертом Честертоном, Уильямом Батлером Йейтсом. Честертон в своих воспоминаниях об этом «русском в военной форме» писал: «Он был аристократом, землевладельцем, офицером одного из блестящих полков царской армии — человеком, принадлежавшим во всех отношениях к старому режиму. Но было в нем и нечто такое, без чего нельзя стать большевиком, — нечто, что я замечал во всех русских, каких мне приходилось встречать. Скажу только, что, когда он вышел в дверь, мне показалось, что он вполне мог удалиться и через окно. Он не коммунист, но утопист, причем утопия его намного безумнее любого коммунизма. Его практическое предложение состояло в том, что только поэтов следует допускать к управлению миром. <…> Я был польщен его любезностью, когда он назначил меня, как собрата-поэта, абсолютным и самодержавным правителем Англии. Подобным образом д'Аннунцио был возведен на итальянский, а Анатоль Франс — на французский престол».» (с)

Что ж, когда Николай Степанович – наконец, таки покинул сию «юдоль скорбей и печалей», и – начал, со всей свойственной ему настойчивостью, проталкивать мыслю оную через передние Небесной Канцелярии, то там, очевидно, всё же, таки решили посмотреть – а почему бы и не попробовать? Наверняка ж ведь вспомнили там, при этом, и Отто фон Бисмарка, с его ворчанием - по поводу социалистов, что – дескать, насадить социализьм «конечно же, можно было бы, но для этого надо выбрать страну, которую не жалко». (с)

Ну – и решили свести всё это разом. Как той в известной трагикомедии – «сначала намечались празднования, потом аресты, а затем – решили совместить». (с) Весёлые там ребята служат, однако же – в этой самой Канцелярии при Небесном Престоле! Приколисты ещё те. :)

В общем – выбрали двух творцов. Очевидно -из тех, кого им не очень-то и жалко было. Одного – поэта, уж какой ни есть – эт – наверное, чтобы как-то таки порадовать Николая Степаныча, а второго – живописца. Того, наверное – чтобы удовлетворить эстетические запросы тевтонского духа Железного Канцлера. И – отдали им на растерзание те две страны, которые им там, видимо, также не очень жалко было.

Таки – поставили, свели вместе, открыли карт-бланш – «дерзайте, правьте и перестраивайте мир на творческих началах, любезные творцы! И – посмотрим, что же это у вас таки получится!»

Ндас.. А результат-то вышел вроде эдакого - как у той «любезной хозяйки литературного салона, на глазах у которой только что один поэт драл кудри другому» (с)

И уж как они, потом – по начальству, отчитывались об этом всё бедламе, я даже себе и не представляю. :)

Хотя – ведь не зря же писал другой известный поэт по похожему поводу, что – «то, что нас не убивает, то делает нас сильнее». Если – добавлю я, оное нас, при этом, не убивает. :)

Нутес – надо будет, при случае, всё же осведомиться у Николай Степаныча, что он думает там относительно эдакой практической реализации его субтильных юношеских мечтаний. Наверняка ж ведь - с пеной у рта, будет доказывать, что вот у него-то самого это получилось бы куда как лучше. :)

Хотя – у него сейчас там совсем, совсем другие занятия. И – совсем другие заботы. Гораздо более свойственные жару его поэтического дарования.

Как у него там об этом всём, помниться прозвучало:

Я — угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный —
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.
Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо: но всё пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.


Впрочем - the eagle has landed, Николай Степанович.

The eagle has landed!

(no subject)

Во тьме времён забытых бродят тени
Тех кто живут в своих ещё мечтах,
И образ их ещё не тронут тленьем
И мир души не обратился в прах.

Небытья им неведом тяжкий страх,
Неведом гнёт разрывности стремлений,
И нить судьбы в своих держа руках
Беспечно сыплют бисером мгновений.

Их взгляд быстрей эфирных мановений,
Что носит ветр в небесных облаках,
К нам приходящий из глубин вселенной,
Что песнопеньем вянет на устах.

Там где встречает тень иную тень,
Им только миг лишь дарит вечный день.

(no subject)

Когда бывает сброшена усталость
С отжившим телом в чёрный мрак могилы,
Тогда прошедших дней любая малость
Нам представляется такою нежно-милой...

Но меч всегда - всего лишь отблеск стали,
Но пир всегда пресыщеньем чреват,
И сонмы дам, что кружат счастьем в зале -
Всего лишь прах, бесплодный прах утрат.

И ветер, что в лицо швыряет гроздья
Всех приключений, подвигов и дел -
Он дует к нам из чрева преисподней,
Где столь давно в безумьи Дит истлел!

А конь твой, конь! Он зверь
иль змей бесплотный?
А крик врагов и томный вой друзей?
А миг, что день рождает безысходный,
Где каждый час - такая дребедень...

Но мы встаём, мы ночи шлём проклятья,
Но мы берём свой тяжкий, тяжкий щит...
Скажите мне, кто, кто же наши братья,
Чьих чёрных крил там тень вдали парит?!

Я вам не верю, я уже изведал
Всех ваших басен ядистую суть,
Но почему же день мой столь неверен,
И почему в сознаньи только муть?..

Ответь же мне, молчащий свод небесный,
Ответь же мне, сверканья алый храм!
Пусть жребий дней,
столь смертным неизбежный
Мне переломит боли пополам!

Пусть будет пасть драконья телу склепом,
Пусть пыток всех меня коснётся длань,
Но дух мой, дух не обвит будет крепом
Посмертной пытки адских весей ран!

Когда сосуд бывает опорожнен
Потерей жизни полностью, до дна,
Тому, кто был стихией мертворожден,
Лишь тьмы стезя даруется одна.

-----

Всего лишь прах, бесплодный прах утрат - утрат того, что не вернёшь назад.
Но - стоит ли жалеть того, что ирреально? Того, что было только цепью заблуждений?
Блужданий в сердце тьмы за призрачным огнём обманных светлячков, и - гнилостного тленья?
Вот свет пришёл - и вспыхнувшее пламя здесь высветило только мёртвый прах.
В котором копошаться жадно черви, взыскующие новой плоти жизни, чтобы её сожрать без сожаленья?
Они ведь существуют лишь питясь живым, и переваривая в смерть, всё, что живёт,
И убивая - навсегда. В своих чревах, рождённых в преисподней.
Так стоит ли жалеть? Не стоит - это ясно. И выход - лишь один -
Пусть прах вернётся к праху. Пусть память смерти сгинет навсегда.
И жизни ток, освобождаясь из ловушки, стряхнёт с себя ненужность прошлых лет.
В том обновленье - новое рожденье, к которому ведёт дорога сквозь долину,
Долину смертной тени, где сквозь ужас, сквозь смертный ужас перевоплощенья
И отверженья - через смертный путь, в котором умираешь без надежды
Воскреснуть вновь, ты обретаешь там - лишь новое рожденье.
Не воскресенье, нет - "плоть старой жизни царству не неаследник",
Но - новое рожденье, хоть в тебе, но не того, что ты своим считаешь.
И что поделать? Чтобы дать росток зерно должно погибнуть безвозвратно,
И в прах уйти, став лишь подкормкой гнили для ветви жизни, что сквозь этот прах
Тогда навстречу Солнцу прорастает. И в этом только - суть.

Чисто питерское

Чисто питерское. Позавчера зашёл в кондитерскую "Метополь" (кафе "Север") что на Московском проспекте - откушать кофею с пирожным "Наполеон" (с моей точки зрения их "наполеоны" - лучшие, из тех, которые я едал). Оплатил заказ, и вдруг слышу - рядом со мною представительный господин, с сединой в причёске, просит "два минедальных пирожных с собой". Ну - я не выдержал, рассмеялся, и говорю - "мне это напомнило эпизод в Торгсине из "Мастер и Маргарита", где тоже заказывали два миндальных пирожных на вынос". Тут господин, видимо вспомнив персонажа - "старичок, одетый бедно, но чистенько" весьма очевидно обиделся, но лишь пробормотал - "это хорошо, что вы книжки читате!", схватил пирожные, и тут же выскочил наружу.

А я, отсмеявшись, подумал про себя, что, в дополнение к ассоциации, ведь я-то и сам был, в этом эпизоде, также личностью не менее глумливой, и - не менее опасной, чем Бегемот и Коровьев вместе взятые.

В общем, как говориться - определённого рода "reduplicatio" :)

Размышления над классикой (Пушкин. "Руслан и Людмила")

Тогда близ нашего селенья,
Как милый цвет уединенья,
Жила Наина. Меж подруг
Она гремела красотою.
Однажды утренней порою
Свои стада на тёмный луг
Я гнал, волынку надувая;
Передо мной шумел поток.
Одна, красавица младая
На берегу плела венок.
Меня влекла моя судьбина...
Ах, витязь, то была Наина!
Я к ней - и пламень роковой
За дерзкий взор мне был наградой,
И я любовь узнал душой
С её небесною отрадой,
С её мучительной тоской.
Умчалась года половина;
Я с трепетом открылся ей,
Сказал: люблю тебя Наина.
Но робкой горести моей
Наина с гордостью внимала,
Лишь прелести свои любя,
И равнодушно отвечала:
"Пастух, я не люблю тебя!"
И всё мне дико, мрачно стало…
И наконец задумал я
Оставить финские поля;
Морей неверные пучины
С дружиной братской переплыть
И бранной славой заслужить
Вниманье гордое Наины. …
К ногам красавицы надменной
Принёс я меч окровавленный,
Кораллы, злато и жемчуг;
Пред нею, страстью упоённый,
Безмолвным роем окружённый
Её завистливых подруг,
Стоял я пленником послушным;
Но дева скрылась от меня,
Примолвя с видом равнодушным:
"Герой, я не люблю тебя!" …
И я, любви искатель жадный,
Решился в грусти безотрадной
Наину чарами привлечь
И в гордом сердце девы хладной
Любовь волшебствами зажечь.
Спешил в объятия свободы,
В уединённый мрак лесов;
И там, в ученье колдунов,
Провёл невидимые годы. …
И вдруг сидит передо мной
Старушка дряхлая, седая,
Глазами впалыми сверкая,
С горбом, с трясучей головой,
Печальной ветхости картина.
Ах, витязь, то была Наина!.. …
Конечно, я теперь седа,
Немножко, может быть, горбата;
Не то, что в старину была,
Не так жива, не так мила;
Зато (прибавила болтунья)
Открою тайну: я колдунья!" …
И между тем она, Руслан,
Мигала томными глазами;
И между тем за мой кафтан
Держалась тощими руками;
И между тем - я обмирал,
От ужаса зажмуря очи;
И вдруг терпеть не стало мочи;
Я с криком вырвался, бежал. …
Так мы расстались. С этих пор
Живу в моём уединенье
С разочарованной душой;
И в мире старцу утешенье
Природа, мудрость и покой.



Как бы конец не очень весёлый: «Живу в моём уединенье С разочарованной душой» – не правда ли?

Можно сказать – угораздило же нарваться бедняге на ведьму – существо вроде женска пола, но – с вырванным сердцем. Которое она сама себе вырвала. Смолоду. Для чего? Ну – «лишь прелести свои любя» это понятно. Да ещё для того, чтобы ни от кого и никогда не зависеть. Они быстро это просекают – любовь, это зависимость. Любить – это от кого-то зависеть. А вот если вырвать себе сердце, да переплавить в себе врождённое женское умение, то уже ОНИ все от тебя зависят. Стань Цирцеей – и превращай их в свиней, которые будут хрюкать у твоих симпатичных ножек покорнее ягнят. А ты их будешь неторопливо резать, жарить, и – жрать. До отвала. В общем – любовь Алисы из Зазеркалья к пудингу. «Алиса – это пудинг. Пудинг – это Алиса. Стоп! Как!!! Алиса, неужели же вы будете есть своего нового знакомого?! А как же! И ещё с каким аппетитом! Я очень, очень люблю пудинги! Просто до безумия люблю!!!» Вот видите – и вам смешно, и – даже мне.

Но.. Если вдуматься, вот – вырвался бы он из её нежных чар. Сумел бы. Я не говорю, что смог бы – из таких чар простому пастуху не вырваться никогда. Но – допустим. Пошёл бы назад к своим стадам. Или – и вовсе её не встретил бы. Допустим. (Хотя тяжело добыче не встретить вышедшую на охоту ведьму – та хорошо знает, где искать «мясцо», она его своим колдовским нутром чувствует) И что? Ну, так и был бы до конца своей жизни пастухом. Ну - женился бы на соседней крестьянке. Развёл бы детишек. Пилил бы и её, и соседних баб. Если б силы после хозяйства оставались бы. Ну – снохачествовал бы потихоньку. Цедлил бы сивушную бражку. В компании таких же как он. Копался бы в навозе. Пока не свезли бы на погост на драной кобыле, и не кинули бы в тухлую яму.

А здесь вот – дёрнула его ведьма. И - усё! Ну хоть вешайся! Решил её покорить героизьмом (ну не дебил же – как можно покорить ту, в которой уже нет сердца? Разве что изнасиловать, против чего она, в общем, отнюдь не против. Втайне. Потому как – существо уже извращённое по определению. Которое только от такого и может получить хоть какое-то удовлетворение. Только вот хорошим для него это вовсе не кончилось бы. Отнюдь). В общем - меч в руки, дружину собрал – геройствовал, стал великим воителем! Прошёл полмира, хлебнул жизни досхочу. И – какой жизни! Вернулся в ореоле, добыче и венках. Правда, вот с покорением ведьмы - полный швах. Понятное дело – не помогло. Потому как и не могло помочь - по определению.

Рванул дальше – решил покорить её ведовством. Сорок лет прилежно постигал таинства мироздания. Постиг мудрость всего, стал великим знатоком и кудесником. Понял таки, что там покорять - нечего. Наконец таки допёрло – ВЗЫВАТЬ к любви там бесполезно. Нужно – «власть употребить». Употребил. Примчалась коза до воза. Блеет. Любви, понятное дело, нету – откуда же ей там взяться, где сердце вырвано давным-давно? Но – уже на привязи. Только – оказывается там ловить нечего. Ни нутра, ни внешних прелестей уже не осталось. Но он-то. он-то - уже вовсе отнюдь не тот сосунок, что её впервые увидел. Он уже постиг нутро всех вещей, и – прежде всего, своё собственное нутро. И – убедившись, что ловить тут, в общем и цлом, нечего (да и никогда не было чего – добавим мы), рвёт СВОЮ привязь. Которой она его прочно держала многие десятилетия. Всё пробуя употребить «на тушенку». Что с каждым его изменением становилось всё сложнее и сложнее. Уже и к воителю подступать со “свинорезом” было бы рискованно. А уж к ведуну и кудеснику – и подавно.

В общем – даже поступил милосердно. (Хи-хи!) Отпустил с миром, хоть и – с верёвкой на шее. Та его, понятно дело, возненавидела. За всё вкупе, понятное дело, но больше всего за то – что сбросил её привязь с себя. Да и егойная верёвка на шее заставляет вокруг на привязи бегать. В общем – могла бы, так загрызла бы! Опасное соседство. Но – при его-то нынешних ВОЗМОЖНОСТЯХ, волне так себе терпимое.

Но он ведь теперь – и герой, и заслуженный воитель, и великий кудесник, прозревший многие скрытые тайны мироздания! И, при этом - чего только в жизни не перевидевший, и не испытавший, и не изведвший! Да чего там – «И в мире старцу утешенье природа, мудрость и покой»! А такого утешения ведь лишены даже и великодержавцы, и венценосцы, на самом-то деле!

В общем – недаром же сказал Ницше: «то, что нас не убивает, то делает нас сильнее». Правда – добавлю к этому и я свои пять копеек – «если нас, при этом, не убивает, конечно же».

В одиночестве нет утешенья,
В одиночестве нет нам спасенья,
Не подарит уставшей душе,
Жизнь покинувшей на вираже,
Одиночество радость покоя.

Но и смерти дыханье глухое
Обещать нам не в силах такое,
Что дарит отрешённость души
От людей и от их маеты.
Даже лучшие сердца мечты

Не подарят нам столько утехи,
Столько радости, чистого смеха,
Как застывшее льдинкой молчанье,
Отрешённое наше скучанье
На краю отшумевшей беды.


PS Да и - опять же:

Мы не выбираем КОГДА нам жить. Но мы вибираем КАК нам жить, в том КОГДА, которое за нас выбрали.

Луна обратилась в кровь, и Марс вошёл в великое противостояние. Колебнулось пламя на свечах судьбы, и – маслянистая, чёрная капля упала на то блестящее зеркало, где в смутных образах неверных отображений возникает то, что нижние умы принимают за существующую материальность своего бытия.
Дрогнула поверхность, и побежали по ней переливчатые кольца искажений, ломая и корявля устоявшиеся образы этого бездумного созерцания. Всколыхнулся мир в их восприялище, и помчались, ломая всё на своём пути, чёрные кони хаоса и разрушения.
И моя доля есть в этом общем паттерне. Лишь одно отличие – я МОГУ взирать на него не только изнутри, но и – снаружи. КАК БЫ – со стороны. И – могу вносить и собственную лепту в эти колебания. Не свою, но – СОБСТВЕННУЮ.
А чего мне? Я завершил свой первый круг ада, и кольцо, замкнувшись, выбросило меня на следующую ступень. В следующую РАЗДЕЛЬНУЮ степень восприятия. Старое ушло, и уж никогда не возвратится. А что придет? Что-нибудь да придёт. Возможно – лучшее. Возможно – и худшее. Но – совершенно иное.
А что мне? Я исчерпал возможности этой плоскости. Я достиг ней саммита. И – осознал это. Теперь мне не нужно блуждать в лабиринтах их переломанных и перепаханных сознаний. Теперь мне не нужно сражаться с минотаврами их безумий. Теперь я стою у волшебных Врат Нового Иерусалима, у одних из двенадцати врат Вечного Града Господа. Врат сверкающих жемчугами неземного сияния – «А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин: каждые врата были из одной жемчужины.» И мне нужно лишь войти в них, чтобы навсегда погрузиться в беспредельно непостижимое сияние его златых улиц и алмазных площадей.
Цена – да, цена была немалой. Цена крови, цена жизни. Но и – конечное то обретение каково! Как говорит об этом неизреченность Господнего Слова: «подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее».
И о чём жалеть-то собственно? О том прахе, о той пыли, о той ничтожности, которая была развеяна светлыми ветрами освобождения ото всего? Не о чём тут жалеть, не о чём страдать или плакать – «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет жизнь свою ради Меня, тот сбережет ее. Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить или повредить себе?» Да, действительно – что пользы?
«И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Ради Имени Его – ради всех двенадцати свойств, ради всех двенадцати жемчужин Царствия Его. Но…
Старое-то оставлено, а ведь нужно ещё стяжать это новое. Пропасть меж старым и новым невозможно перепрыгнуть в два прыжка. Я уже прыгнул, я уже в полёте – но, кто ведает, дано ли мне достигнуть противоположного края этой пропасти?
«Между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят». Думаю я, что я уже не с ТЕМИ, а этими. Но – мало ли было тех, кто так думал, и продолжает думать? И где они нынче? Что пожинают?
Павел и тот завершил в преисподней. А ведь был уверен, что с Господом его уже ничто не разлучит. Но – как выявилось это в процессе суда над его существованием, не с Господом он был. А всю жизнь пробовал «пристегуть» Его к своему собственному. И – когда пришли сроки, это СОБСТВЕННОЕ утянуло его на самое, самое дно.
Вот так и те, ЗДЕШНИЕ – бегают вчера и сегодня, празднуют и славословят. Раздуваются, как мыльные пузыри, и лопаются дутым сусальным золотом, заливаясь идиотским, адским хохотом. А ведь они тоже верят в то, что Господа Бога держат за бороду. Как сказал, Сковорода, помниться – «глупые люди, в аду живут, а в ад попасть боятся!» А эти ведь и не бояться. Они уже давно past away of any shame, and on any conscience. жалкие клоуны на коротком поводке у демонов, овладевших умами тех, кто предал своего Господа.
Предали, собственно, их деды и прадеды. И – мои, среди них, также. «И я бы мог» - как писал Александр Сергеевич, рисуя пяток виселиц. Да – и я бы мог.

Все мы вышли из ада однажды,
Но не все пожелали вернуться
К тёмным сводам его обиталищ…


Вот и я – не пожелал вернуться. Но.. Не вернут ли меня туда вопреки этому моему нежеланию? «Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов; ибо много званых, а мало избранных!» Вот и меня – ПОЗВАЛИ, и я получил от Господа множество талантов Его Серебра, и пускал, и пускал по водам. И богател, и проживался. И вновь богатее. Но – вот ведь вопрос, в Господа ли богатела душа моя? Павел ведь тоже веровал истово, что работает Господу, и богатеет в него. И что?
«Подошел и получивший один талант и сказал: господин! я знал тебя, что ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твое. Господин же его сказал ему в ответ: лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью; итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет; а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. Сказав сие, возгласил: кто имеет уши слышать, да слышит!»
«Скрыл в земле» - схоронил в своём собственном. Искал не воли Господней, а – выдавал свою волю, за Его волю. Покупал и продавал на Его талант, и всё нёс исключительно в собственные житницы.
Впрочем – чего теперь-то бояться уж? Уже всё равно – что было, то было, а чему быть, того не миновать. Осталось лишь взять в руки свой меч, и попробовать разрубить гордиев узел этого хаоса, который они называют своим существованием, и в котором они ведут жизнь своей преисподней. Когда Господа распинали в Его человеческом, то Он молил Своего Божественно Отца – «Отче! прости им, ибо не знают, что делают!» Но то было Царство Любви. А я – я воин Царства непреходящей Истины. А истина без любви не ведает жалости. Особенно же в эпоху железа, смешанного с глинозёмом. Когда одно лишь остаётся всякому воину Света – слепо размахивать кликом раскалённой добела стали – разя направо и налево ускользающую от светлого пламени кромешную тьму. Перемалывая свою и чужие жизни в мелкий прах – прах бессмысленности и тщеты бессмысленных упований.

Без надежды, без ответа
Мчали кони нас к рассвету
И в горящем плами этом
Мы сгорали мошкарой.
И восточный страшный ветер
Поднимал над небом пепел
Тех кто свой конец там встретил,
Но не встретил свой покой.


Да, я сумел пройти до конца дорогой постижений. Я сумел отыскать тот жемчуг, который был уже. Казалось бы, навечно похоронен от отупевших взоров людских в пыли и прахе несостоявшегося и несбывшегося. Я сумел выжить в бессмысленности чужих сражений, я сумел увидеть Его Лик, и получить из Его рук волшебный свиток Окончательной Истины. Но – ведь Истине в моём сознании нужно было бы обратиться в Правду. А это – ох как непросто. Проще снова взять в туки всё тот же пылающий клинок, и разить, разить без конца демонов преисподней, истово веря в то, что именно там и расчищаешь свободное место для Его светлого Храма в этой преисподней. Куда как проще. Но…

Мы строили храмы, а создали тюрьму,
Мы боролись за счастье – а упали во тьму,
Мы верили в разум, мы выплели свет,
Но свет наш – тьма, и жизни в нём нет.
Мы ковали орала – получили мечи,
И проповедники теперь - палачи,
Борцами за веру в правде гнева сердец
Мы стали такими же как они наконец.
Ангел света, и чести святой паладин –
А конец для всех, лишь один, лишь один:
Мы встретимся все в нашем общем аду
На чью-то быть может чужую беду.
И руками её развести не сумев
Обратили мы праведность в чёрный гнев,
Мы карали достойных самых страшных мук,
И чёрная кровь не сходила с рук,
Мы построили царство справедливого сна,
Где для спящих в кошмарах едина судьба,
Мы добились всего, что хотели, и вот -
Кто ж теперь нас от праведных дел упасёт?


Иногда – праведность в том, чтобы молчать, когда хочется гневно вещать, и не брать в руки клинок, когда кажется, что это сейчас – единственно возможное дело. А иногда – в том, чтобы не молчать, когда очень промолчать хотелось бы, и не отпустить обреченного Высшим Судом, когда представляется, что нужно проявить милосердие. Но когда проявлять милосердие бывает более, чем не уместно. Как в той ветхозаветной притче: "Так говорит Господь: за то, что ты выпустил из рук твоих человека, заклятого мною, душа твоя будет вместо его души, народ твой вместо его народа!" (см. 3-я Книга Царств, гл. 20, ст. 23-43).
В общем и целом – и чего мне скулить-то? Ведь Господь открыл мне, в общем и целом – ВСЁ. Ведаю всё, что нужно. А что не ведаю – то могу узнать, если захочу. И единственное, чего от меня требуют – это действовать в соответствии с этим веданием. Ни больше, и – не меньше. Я – уже в полёте, в безумном прыжке к ТОЙ стороне пропасти. И поздно пытаться что-либо перерешить, передумав. Выбора уже нет. Есть лишь та надежда, которая всегда умирает последней. И – ещё упование на Его бесконечное Милосердие. Каковое упование и есть той верой, которая нас спасает.

Ибо – «по истине все люди приговорены к преисподней, и лишь Его любовь их оттуда непрестанно извелкает».

Эпитафия

Я стоял на каменном мысике, и передо мной ласково стелилась безбрежная гладь Мексиканского Залива. Мелкие волны бились о камни у моих ног, и, иногда, самая большая из них, окатывала самый верх мыска, а также и босые ноги мои белоснежной пеной ласковой солёной воды. Солнце жарило немилосердно, я вдыхал всей грудью целебный солённый воздух, и на душе у меня было так хорошо, и так покойно!

И, вдруг, внезапно, передо мною открылась щель в преисподнюю! И оттуда она послала мне взгляд, полный жгучей ненависти, и предельного возмущения. Потому - потому что я навсегда закрыл для неё вход в своё сознание, и теперь она там, во глубинах той преисподней, которая могла бы стать нашей общей преисподней – запечатана, совершенно безвыходно, НАВСЕГДА. Могла бы стать, да - если б, если б не всепождяющее Милосердие Господа Нашего Иисуса Христа!

Но - не сложилось. Теперь-то я ясно понимаю её крайне негативную реакцию на сериал "Девять неизвестных", которые я ей, тогда, с такой щенячьей радостью и восторгом рекомендовал. Да уж - она сразу же опознала там свой собственный метод. И вот теперь, как там - один всё мечется по лестницам, навсегда запертый в заброшенных глубинах чужого сознания, а другой - другой встречает за гранью вечности "своего брата", с которым так и должен проводить теперь всю свою вечность - так и она теперь. В той же самой ловушке.

И день был испоганен чёрной депрессией уже до самого вечера. А на следующий день удар её ненависти достиг и того замечательного человека, который мне там оказывал страннопиемство. Слава Господу, лишь "скользнул по телу". Но потенциально ведь - мог завершиться и куда как страшнее! Изначально предполагался таковым, гораздо более страшным. Да – и сколько же у неё ненависти, сколько бездушности, и - сколько бессердечия!

Впрочем - нет худа без добра. После сего я, усилием, всё же запечатал эту щель, теперь уж, надеюсь, навсегда. Навечно. Как говорится - ВСЁ. И пусть теперь блуждает в царстве себе подобных. В конце-то концов – она, ведь, всегда делала лишь то, что хотела. И то, чем она стала - это следствие совокупности всех её воплощённых желаний и стремлений. Правда - не совсем то, на что она рассчитывала, совершая это. Но - что поделаешь? Она всегда ведала, что творила. Не ведала, правда, чем это кончится. Но - если б хотела, вполне ведь могла бы. Да и я ей ведь всё объяснил. До самой последней детали. Пережил потом и её ненависть. И её обиду. Пережил. Но теперь моя совесть покойна, и меня не мучит ни малейшее сомнение в том, что я мог бы для неё ещё ну хоть что-нибудь сделать, да не сделал. Нет - сделано было всё, что только было возможно. А теперь... Теперь - finita la comedia.

И - что сказать? Эпитафия была ведь мною для этой, запечатанной ныне щели, написана уже так давно. И – она была столь страшна, что ТОГДА – тогда я и сам её испугался. Но.. Но – от своей судьбы, как видно, никому ещё и никому уйти не удавалось. Только – Милосердием Господним. После – после полного и предельного покаяния. А на «нет» - даже и у Господа суда нет:

«Ибо Отец и не судит никого, но весь суд отдал Сыну, дабы все чтили Сына, как чтут Отца. И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день. Ибо Я говорил не от Себя; но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить».

Так что - finita la comedia.


ЭПИТАФИЯ

Я плакал, опершись на выступ скальный.
"Ужель твоё безумье таково? -
Промолвил мне мой спутник достохвальный.

Здесь жив к добру тот, в ком оно мертво.
Не те ли всех тяжеле виноваты,
Кто ропщет, если судит Божество?


Данте, "Божественная Комедия",
Ад, песнь двенадцатая.



Здесь умер человек, и не родился ангел,
Здесь ад лежит под мраморной плитой,
И адских сил змеящееся пламя
Ей заменило сладостный покой.

Ей вместо сердца в грудь булыжник вложен,
В её устах свила гнездо змея,
И стал язык ехидной чёрной ложи,
Что лишь в себе права и для себя.

Не пожалей прохожий, но печалью
Твоей склонись над тленностью её,
Она теперь в краю, где так желала
Своих страстей окончить бытиё.

Она теперь колосья жнёт проклятья
В стране, где вечность - хуже чем ничто,
Ей духи тьмы мужья теперь и братья,
И в смерти нет для жизни ничего.

Но пожалей, прохожий, не об этом,
Её судьба - лишь плод любви её,
Но пожалей, что, не родившись светом,
Христос не умер с пользой для неё,

И что в толпе Голгофского Ненастья
Ещё одна кричала: "Распинай!",
И что огонь дарованного счастья
Ушёл в январь, не прожив даже май.

(no subject)

Jutro to dziś — tyle, że jutro (с)

Из чего следует - что "вчера" - это тоже "сегодня", но - только вчера.
А разница между завтра-сегодня и сегодня-вечера лишь в том, что второе мы, кое-как, всё же помним, а первое - ещё нет. Но - завтра-сегодня мы его вспомним. А послезавтра-сегодня - уже не забудем никогда.
Весь вопрос лишь в том, чтобы не затеряться в этих самых «сегодня». А чтобы этого не произошло, нужно ясно осознать - что никакого такого "сегодня" вовсе и не существует. По определению.
Ибо "сегодняшнее" сегодня - это лишь исчезающе неуловимый миг между "прошлым" и "будущим". Миг, модуль продолженности которого по мировой линии того, что мы считаем "временем", стремиться к нулю. И лишь в наших иллюзорных представлениях он не становится этим самым абсолютным нулём, к которому он, по определению, непрерывно, в себе, стремится.
То есть - лишь наше собственное ложное восприятие придаёт этому иллюзорному нулю определённого рода подобие КАК БЫ реального существования. В иллюзорности восприятия которого и рождается то, что, в ложности этого восприятия, представляется неким таким «нашим индивидуальным Я». Которого, по большому счёту, разумеется вообще не существует.

Из двух миров мы выбираем третий,
Который лучше может быть для нас,
Но в мире каждом блеск Его созвездий
Всегда один, как Божий вечный глас.
Стучат часы в бессмысленности ритма,
Что кружит нас, как стрелку механизм,
И нам всегда сквозь тучи эти виден
Лишь мертвых тел вселенной организм.
Как пыль песок пустынь и обиталищ
Несут ветра отчайнья и тоски,
И наших лет бессмысленный товарищ -
В болотах "Я" пустые огоньки.
Есть тьма и тьма, но делит их беззвучно
Лишь тонкий луч невидимых светил,
И в мире том, где все благополучно,
Никто из нас себя не позабыл.
А наши дни летят совсем как ночи,
И мы плывем в кошмарах, как в дождях,
Нет сил уйти, остаться нету мочи,
И эта жизнь - как смерти вечный крах.

Как можно подготовиться к смерти

Как-то ко мне подошел весьма пожилой "эзотерик", и пристал, как банный лист – знает к кому, чтобы я ему объяснил, как нужно готовится к смерти. Видимо – уже почувствовал её дыхание на своём лице. Да и вообще – возраст заставляет задуматься.
Молодые то, все в похотях, как свиньи в в корыте с отрубями, они пока ни о чём не задумываются. Хрумтят, и хрустят, только брызги во все стороны разлетаются. И их безумно раздражает всё, что может от такого восхитительно занятия отвлекать. А вот когда в корыте уже дно видно – да и желудок уже не может хорошо эти отрубя переваривать, да и приелось уж как-то – вот тогда начинают метаться. Кто – уходи в алконавты, кто в наркоту, а кто – и в завсегдатаи тех капищ, которые они полагают «храмами Бога живого». Но некоторые да – некоторые задумываются и всерьёз . Особенно же те, что в этой жизни, кроме корыта, чего-то «такого» и почитывали. Время ото времени. В перерыве между жеванием и перевариванием.
Те, кто не «почитывали», а занимались всем этим всерьёз, тем – чужих советов не нужно. Они их, естественно, не ищут, потому что – «сами с усами». А кот такие – «почитывавшие», они обладают достаточной квалификацией, чтобы понять, что и у кого спрашивать. Хотя и не достаочной, чтобы попробовать сейчас отыскать ответ самостоятельно.
Вот – один из таких ко мне и подкатился. Всю жизнь внимательно наблюдал за мной. Иногда – получал полезные советы. На поприще этого рода жизни. Вот – наконец и пришёл за самым (для себя) главным советом.
Я сначала даже и не знал, что ему сказать-то. Для меня-то такой проблемы нет. У меня свои, другие проблемы. Но для меня «там» - лишь изнанка «здесь». Для меня – это лишь две грани одного существования. Поэтому, как можно из одной грани существования готовится к его другой грани? Для меня - это вопрос совершенно лишенный практического смысла.
Но потом, после ряда попыток объясниться, Господь всё же сподобил. Я ему сказал – «Зачем же готовиться к смерти? Нужно готовиться к жизни!»
И правда – какая там смерть? Смерть бывает только одна – духовная смерть нашего СЕГОДНЯЩНЕГО существования. Если ты мёртв сегодня, то, коли тебя не воскресят – будешь мёртв и завтра. Поэтому нужно думать не о смерти или жизни, а об избавлении от того, что всякую жизнь превращает в смерть. Тут, или ТАМ – безразлично.
Поэтому и думать нужно не о «подготовке к смерти», а – о СТАЯЖАНИИ ЖИЗНИ! Здесь, и – СЕЙЧАС!
Помниться - как по подобному же поводу высказался как-то Григорий Сковорода – «Смешные эти люди – в аду живут, а в ад попасть боятся!»